Неточные совпадения
— Афанасий Васильевич! — сказал бедный Чичиков и схватил его обеими руками за руки. —
О, если бы удалось мне освободиться, возвратить мое имущество! клянусь вам,
повел бы отныне совсем другую
жизнь! Спасите, благодетель, спасите!
Он в лицах проходит историю славных времен, битв, имен; читает там
повесть о старине, не такую, какую рассказывал ему сто раз, поплевывая, за трубкой, отец
о жизни в Саксонии, между брюквой и картофелем, между рынком и огородом…
Пускай муж опозорит и выгонит ее, пускай Вронский охладеет к ней и продолжает
вести свою независимую
жизнь (она опять с желчью и упреком подумала
о нем), она не может оставить сына.
— А потом мы догадались, что болтать, все только болтать
о наших язвах не стоит труда, что это
ведет только к пошлости и доктринерству; [Доктринерство — узкая, упрямая защита какого-либо учения (доктрины), даже если наука и
жизнь противоречат ему.] мы увидали, что и умники наши, так называемые передовые люди и обличители, никуда не годятся, что мы занимаемся вздором, толкуем
о каком-то искусстве, бессознательном творчестве,
о парламентаризме, об адвокатуре и черт знает
о чем, когда дело идет
о насущном хлебе, когда грубейшее суеверие нас душит, когда все наши акционерные общества лопаются единственно оттого, что оказывается недостаток в честных людях, когда самая свобода,
о которой хлопочет правительство, едва ли пойдет нам впрок, потому что мужик наш рад самого себя обокрасть, чтобы только напиться дурману в кабаке.
— В мире идей необходимо различать тех субъектов, которые ищут, и тех, которые прячутся. Для первых необходимо найти верный путь к истине, куда бы он ни
вел, хоть в пропасть, к уничтожению искателя. Вторые желают только скрыть себя, свой страх пред
жизнью, свое непонимание ее тайн, спрятаться в удобной идее. Толстовец — комический тип, но он весьма законченно дает представление
о людях, которые прячутся.
Клим впервые видел так близко и в такой массе народ,
о котором он с детства столь много слышал споров и читал десятки печальных
повестей о его трудной
жизни.
Все, что Дронов рассказывал
о жизни города, отзывалось непрерывно кипевшей злостью и сожалением, что из этой злости нельзя извлечь пользу, невозможно превратить ее в газетные строки. Злая пыль
повестей хроникера и отталкивала Самгина, рисуя
жизнь медленным потоком скучной пошлости, и привлекала, позволяя ему видеть себя не похожим на людей, создающих эту пошлость. Но все же он раза два заметил Дронову...
Окончательный процесс этого решения произошел с ним, так сказать, в самые последние часы его
жизни, именно с последнего свидания с Алешей, два дня тому назад вечером, на дороге, после того как Грушенька оскорбила Катерину Ивановну, а Митя, выслушав рассказ
о том от Алеши, сознался, что он подлец, и
велел передать это Катерине Ивановне, «если это может сколько-нибудь ее облегчить».
А Дмитрий Федорович, которому Грушенька, улетая в новую
жизнь, «
велела» передать свой последний привет и заказала помнить навеки часок ее любви, был в эту минуту, ничего не ведая
о происшедшем с нею, тоже в страшном смятении и хлопотах.
Она с соболезнованием смотрела теперь на ту каторжную
жизнь, которую
вели в первых комнатах бледные, с худыми руками прачки, из которых некоторые уже были чахоточные, стирая и гладя в тридцатиградусном мыльном пару с открытыми летом и зимой окнами, и ужасалась мысли
о том, что и она могла поступить в эту каторгу.
Она не была особенно красива, была верна ему, и, казалось, не говоря уже
о том, что она этим отравляла
жизнь мужу и сама ничего, кроме страшных усилий и усталости, не получала от такой
жизни, — она всё-таки старательно
вела ее.
Там был записан старый эпизод, когда он только что расцветал, сближался с
жизнью, любил и его любили. Он записал его когда-то под влиянием чувства, которым жил, не зная тогда еще, зачем, — может быть, с сентиментальной целью посвятить эти листки памяти своей тогдашней подруги или оставить для себя заметку и воспоминание в старости
о молодой своей любви, а может быть, у него уже тогда бродила мысль
о романе,
о котором он говорил Аянову, и мелькал сюжет для трогательной
повести из собственной
жизни.
— Нет, Вера Павловна, у меня другое чувство. Я вам хочу сказать, какой он добрый; мне хочется, чтобы кто-нибудь знал, как я ему обязана, а кому сказать кроме вас? Мне это будет облегчение. Какую
жизнь я
вела, об этом, разумеется, нечего говорить, — она у всех таких бедных одинакая. Я хочу сказать только
о том, как я с ним познакомилась. Об нем так приятно говорить мне; и ведь я переезжаю к нему жить, — надобно же вам знать, почему я бросаю мастерскую.
Бедная квартира
поведет к предложению невыгодных условий гувернантке; без почтенности и видимой хорошей семейной
жизни рекомендующего лица не будут иметь выгодного мнения
о рекомендуемой девушке.
Париж еще раз описывать не стану. Начальное знакомство с европейской
жизнью, торжественная прогулка по Италии, вспрянувшей от сна, революция у подножия Везувия, революция перед церковью св. Петра и, наконец, громовая
весть о 24 феврале, — все это рассказано в моих «Письмах из Франции и Италии». Мне не передать теперь с прежней живостью впечатления, полустертые и задвинутые другими. Они составляют необходимую часть моих «Записок», — что же вообще письма, как не записки
о коротком времени?
В продолжение года, во время которого я
вел уединенную, сосредоточенную в самом себе, моральную
жизнь, все отвлеченные вопросы
о назначении человека,
о будущей
жизни,
о бессмертии души уже представились мне; и детский слабый ум мой со всем жаром неопытности старался уяснить те вопросы, предложение которых составляет высшую ступень, до которой может достигать ум человека, но разрешение которых не дано ему.
Женщин запирают на ночь в камере, заранее для того приготовленной, и потом всю ночь в тюрьме и в посту идут разговоры
о новой партии,
о прелестях семейной
жизни,
о невозможности
вести хозяйство без бабы и т. п.
Она хвалила Дуню за ее доброту,
о которой знала от Дарьи Сергевны, и за то, что
ведет она
жизнь тихую, скромную, уединенную, не увлекается суетными мирскими забавами.
Незримо для людей
ведя суровую
жизнь строгой постницы,
о доме и всем мире теплая молитвенница, Дарья Сергевна похудела, побледнела, но всегда прекрасно было крытое скорбью и любовью лицо ее, святым чувством добра и любви сияли живые, выразительные очи ее.
Повела я
жизнь Христовой невесты и
о брачном деле просила никого со мной и не говорить.
Или когда перед собравшейся аудиторией выступали на сцену эпизоды из бесконечной
повести о потасовках, которые он претерпел в течение своей многострадальной
жизни.
Он выслушал меня с большим вниманием, и вот что он сказал буквально: «Не обижайтесь, Платонов, если я вам скажу, что нет почти ни одного человека из встречаемых мною в
жизни, который не совал бы мне тем для романов и
повестей или не учил бы меня,
о чем надо писать.
О Дерпте, тамошних профессорах и студентской
жизни мы знали немного. Кое-какие случайные рассказы и то, что осталось в памяти из
повести графа Соллогуба „Аптекарша“. Смутно мы знали, что там совсем другие порядки, что существуют корпорации, что ученье идет не так, как в Казани и других русских университетских городах. Но и только.
Учитель словесности уже не так верил в мои таланты. В следующем учебном году я, не смущаясь, однако, приговором казанского профессора, написал нечто вроде продолжения похождений моего героя, и в довольно обширных размерах. Место действия был опять Петербург, куда я не попадал до 1855 года. Все это было сочинено по разным
повестям и очеркам, читанным в журналах, гораздо больше, чем по каким-нибудь устным рассказам
о столичной
жизни.
«Принимая участие в авторе
повести, вы, вероятно, хотите знать мое мнение. Вот оно. Автор должен быть молодой человек. Он не глуп, но что-то не путем сердит на весь мир. В каком озлобленном, ожесточенном духе пишет он! Верно, разочарованный.
О, боже! когда переведется этот народ? Как жаль, что от фальшивого взгляда на
жизнь гибнет у нас много дарований в пустых, бесплодных мечтах, в напрасных стремлениях к тому, к чему они не призваны».
А дядя был все тот же: он ни
о чем не расспрашивал племянника, не замечал или не хотел заметить его проделок. Видя, что положение Александра не изменяется, что он
ведет прежний образ
жизни, не просит у него денег, он стал с ним ласков по-прежнему и слегка упрекал, что редко бывает у него.
Она, впрочем, и без того, совершенно освоившись со своим новым положением,
повела изнеженный образ
жизни, вставала в два часа, каталась, выезжала в театры, концерты, собирала к себя кружок знакомых и в вихре удовольствий и сменяющихся одно за другим впечатлений и не помышляла
о делах.
— Я должен тебе заметить, что при такой
жизни, которую
ведешь ты с твоими племянницами, процентов ни с твоего капитала, ни с капиталов княжны Лиды, не говоря уже
о грошах, принадлежащих княжие Маргарите, не хватит. Придется проживать твой и княжны Лиды капитал, что было бы нежелательно, а относительно капитала, завещанного последней, даже неудобно — в нем может через несколько месяцев потребовать от тебя отчета Шатов.
Она передала ему свои взгляды на
жизнь, передала
повесть о терниях, встреченных на избранном ею пути, высказала охватившие ее за последнее время сомнения в самой себе, в своих силах, страшное для нее сознание ее неподготовленности, даже прямо неспособности.
Вы, верно, давным-давно забыли
о существовании двух юных лиц, оттертых на далекое расстояние длинным эпизодом, —
о Любоньке и
о скромном, милом Круциферском. А между тем в их
жизни совершилось очень много: мы их оставили почти женихом и невестой, мы их встретим теперь мужем и женою; мало этого: они
ведут за руку трехлетнего bambino [мальчика (ит.).], маленького Яшу.
Весть о смерти Жозефа естественным образом вызвала в памяти Бельтова всю его юность, а за нею и всю
жизнь.
— Потому, что очень она безобразничает, не говоря уже
о том, что здесь, в Москве, она
вела весьма вольную
жизнь…
Первое: вы должны быть скромны и молчаливы, аки рыба, в отношении наших обрядов, образа правления и всего того, что будут постепенно вам открывать ваши наставники; второе: вы должны дать согласие на полное повиновение, без которого не может существовать никакое общество, ни тайное, ни явное; третье: вам необходимо
вести добродетельную
жизнь, чтобы, кроме исправления собственной души, примером своим исправлять и других, вне нашего общества находящихся людей; четвертое: да будете вы тверды, мужественны, ибо человек только этими качествами может с успехом противодействовать злу; пятое правило предписывает добродетель, каковою, кажется, вы уже владеете, — это щедрость; но только старайтесь наблюдать за собою, чтобы эта щедрость проистекала не из тщеславия, а из чистого желания помочь истинно бедному; и, наконец, шестое правило обязывает масонов любить размышление
о смерти, которая таким образом явится перед вами не убийцею всего вашего бытия, а другом, пришедшим к вам, чтобы возвести вас из мира труда и пота в область успокоения и награды.
— Непременно, завтра же! — поспешно проговорил тот. — Одно несчастье, что Карл Павлыч
ведет чересчур артистическую
жизнь… Притом так занят разными заказами и еще более того замыслами и планами
о новых своих трудах, что я не знаю, когда он возьмется это сделать!
Очевидно, тут есть недоразумение, в существования которого много виноват т — ский исправник. Он призвал к себе подведомственных ему куроедов и сказал им:"Вы отвечаете мне, что в ваших участках тихо будет!"Но при этом не разъяснил, что читать книжки, не ходить в гости и вообще
вести уединенную
жизнь — вовсе не противоречит общепринятому понятию
о"тишине".
Ему хотелось выпить, а при Калачеве было стыдно. Шумский сделался рассеян, умышленно невнимателен к своему гостю, но Петр Дмитриевич, как бы не замечая этого, стал говорить ему
о непристойности такого образа
жизни, какой он
ведет.
—
О, не называйте меня так, — воскликнула она, — пусть я буду для вас прежней Натальей Хомутовой, вы не можете себе представить, какою дорогою ценою купила я этот громкий титул, и как мало цены придаю ему я именно вследствие этой ужасающей для меня дороговизны… Слушайте, я расскажу вам горькую
повесть этих сравнительно немногих дней моей новой
жизни…
Старик Хрущев, действительно,
вел при своей
жизни крупный процесс, но он давно был проигран во всех инстанциях, пять же тысяч годового дохода,
о которых говорила Хрущева, были с положенного Ольгою Николаевною Хвостовой капитала на имя Василия Васильевича в благодарность за заступничество за ее дочь.
И профессор опять при этом значительно мотнул Вихрову головой и подал ему его
повесть назад. Павел только из приличия просидел у него еще с полчаса, и профессор все ему толковал
о тех образцах, которые он должен читать, если желает сделаться литератором, —
о строгой и умеренной
жизни, которую он должен
вести, чтобы быть истинным жрецом искусства, и заключил тем, что «орудие, то есть талант у вас есть для авторства, но содержания еще — никакого!»
Он
вел рассеянную
жизнь, думал только
о своем удовольствии, искал его в светских забавах, но часто не находил: скучал и жаловался на судьбу свою.
Как религиозно примирить творческие ценности
жизни с единоспасающей и абсолютной ценностью евангельской
вести о спасении и искуплении через Христа — Спасителя и Искупителя?
Пили чай, сидели за столом до полуночи,
ведя задушевную беседу
о жизни,
о людях,
о будущем. И, когда мысль была ясна ей, мать, вздохнув, брала из прошлого своего что-нибудь, всегда тяжелое и грубое, и этим камнем из своего сердца подкрепляла мысль.
— Да, поймите же, ведь вы заставите этим писателей писать против совести, подлаживаться, говорить
о радости
жизни, которой у них в душе совершенно нет, ведь это
поведет к полному развращению литературы.
Когда мне приходилось читать статьи и
повести о засасывающей тине провинциальной
жизни,
о гибели в ней выдающихся умов и талантов, мне всегда вспоминался отец: отчего же он не погиб, отчего не опустился до обывательщины, до выпивок и карт в клубе?
И наблюдал я помещичью
жизнь — мелкость интересов, роскошную
жизнь среди бедствующих крестьян, их эксплуатацию — и замысливал
повесть о тоскующем русском интеллигенте: как
о» задыхается от окружающей его пошлости и жестокости, как обличает их, — и как горько пьянствует где-нибудь в трактирчике, заливая водкою ощущение одиночества и благородные страдания своей души.
Григорий Александрович Потемкин по-прежнему
вел образ
жизни,
о котором народ очень метко замечает: «одна заря вгонит, другая выгонит».
Единственное объяснение той безумной
жизни, противной сознанию лучших людей всех времен, которую
ведут люди нашего времени, в том, что молодые поколения обучаются бесчисленным самым трудным предметам:
о состоянии небесных тел,
о состоянии земли за миллионы лет,
о происхождении организмов и т. п., не обучаются они только тому одному, что всем и всегда нужно: тому, какой смысл человеческой
жизни, как надо прожить ее, что думали об этом вопросе и как решили его мудрейшие люди всех веков.
Заблуждение
о том, что одни люди могут насилием устраивать
жизнь других людей, тем особенно вредно, что люди, подпавшие этому заблуждению, перестают различать добро от зла. Если можно для хорошего устройства забирать людей в солдаты и
велеть им убивать братьев, то нет уже ничего недолжного, всё можно.
К чему эта дешевая тревога из пустяков, которую я замечаю в себе в последнее время и которая мешает жить и глядеть ясно на
жизнь,
о чем уже заметил мне один глубокомысленный критик, с негодованием разбирая мою последнюю
повесть?» Но, раздумывая и сетуя, я все-таки оставался на месте, а между тем болезнь одолевала меня все более и более, и мне наконец стало жаль оставить теплую комнату.
Это — все, что она могла сказать мне в ответ на мои
повести о безобразиях
жизни,
о муках людей,
о тоске — обо всем, что меня возмущало.